kornev | Дзержинский как символ либерализации позднесоветских спецслужб

Современная молодежь склонна судить о советском периоде поверхностно и «не разбираться в сортах г*», что мешает ей понять тонкие душевные движения нынешних правителей, которые сформировались в позднесоветскую эпоху. Для молодежи мемы «Берия», «ГУЛАГ» и «Дзержинский» стоят в одном ряду, причем это верно как для ненавидящих «чекизм», так и для сочувствующих «чекизму». Между тем, в послесталинском СССР Дзержинский подавался как альтернатива «бериевщине», «сталинщине» и связанным с ними «необоснованным массовым репрессиям» (кстати, это ортодоксально советский, а не диссидентский термин). Далеко не случайно, что знаменитый памятник на Лубянке, о котором идет столько споров, был установлен не сразу после смерти Дзержинского, а через 32 года после нее, в 1958 году, уже после расстрела Берии и после XX съезда КПСС, который осудил сталинизм и сталинско-бериевские порядки в советских спецслужбах. Этот памятник, как и сам образ Дзержинского, был частью преобразования советской политической полиции из разнузданной азиатской опричнины в гуманную и цивилизованную европейскую спецслужбу. Дзержинского превратили в икону КГБ именно для того, чтобы очистить спецслужбы от пережитков сталинско-бериевского беспредела и мракобесия, поставив их под контроль партии, социалистической законности и здравого смысла.

Люди, осведомленные о деятельности ВЧК во время Гражданской войны, могут очень удивиться такой трактовке личности Дзержинского, справедливо указав, что именно он стоял у истоков этой «азиатской опричнины», и что руки у него в крови невинных людей не меньше, чем у Ежова и Берии. Однако надо понимать, что у людей, живших в СССР, был весьма избирательный взгляд на историю. Если вы убеждены в святости Ленина и в абсолютной необходимости Октябрьской Революции, то вам придется и Красный Террор 1918-1922 гг. считать деянием пусть и трагическим, но исторически неизбежным в условиях Гражданской войны. Вы можете не соглашаться только с «перегибами на местах» и с излишним самоуправством отдельных исполнителей, которые в запале борьбы могли переусердствовать или свести личные счеты.

Совсем иначе воспринимался Большой Террор 1937-38 гг., который проходил в мирное время, на глазах у всего общества, и обрушился на массы заведомо невинных советских людей, причем часто - людей жизненно важных для страны. Типичный пример – Сергей Королев, который чудом уцелел в сталинской мясорубке, но ему потом не хватило загубленного в застенках здоровья, чтобы осуществить советский полет на Луну. А сколько таких Королевых были расстреляны или сгинули без следа в Гулаге? От Большого Террора в итоге отмежевался даже Сталин, объявив его «Ежовщиной» и запустив первую волну реабилитации потерпевших и первую волну чистки органов от сотрудников, допускавших произвол. Советский человек, верящий в святость Ленина и в идеалы коммунизма, мог с чистой совестью осуждать «Сталинские репрессии», проводившиеся с циничным игнорированием Сталинской же Конституции, и оборачивать ярлык «врагов народа» против тех, кто их устроил.

К середине 1950-х гг. советское общество повзрослело и цивилизовалось уже настолько, что жизнь рядом с тухлой азиатской опричниной людям показалась совершенно нестерпимой и несовместимой с каким-либо светлым будущим. После смерти Сталина эту сталинскую опричнину быстро разогнали, перебив как бешеных собак самых видных ее руководителей, разоблачив их как предателей, иностранных агентов и врагов народа (кстати, они до сих пор не реабилитированы). Вместо нее буквально с нуля, с чистого листа, создали цивилизованную интеллигентную европейскую спецслужбу, которая получила имя «КГБ СССР». По идеологическим причинам, этот новодел представили как «возрождение» «чистых» принципов изначальной «ленинской ВЧК», возглавлявшейся «бескорыстным рыцарем Революции» Дзержинским. При этом Дзержинского задним числом изобразили европейским профессионалом, интеллектуалом разведки и контрразведки, а в быту - чеховским интеллигентом-гуманистом. Не важно, насколько этот образ соответствовал исторической реальности, важно, что именно такого, облагороженного и мифологизированного Дзержинского превратили в идеал для «чекистов» нового образца. В культурной антропологии это называется «изобретением традиции» - нормальное явление во всех обществах.

Разумеется, из старых органов в новые перешло довольно много людей, - там были и профессионалы разведки, и много добросовестных сотрудников, не замазавшихся в преступлениях, - но с «чекистскими традициями» (настоящими, а не мифическими) было решительно покончено, они жестоко выкорчевывались из деятельности новых спецслужб. Было покончено с типом палача, который выбивает показания из сломленных жертв, готовых оговорить и себя, и кого угодно, и на его место был поставлен психолог и интеллектуал, типа «Штирлица», который работает с людьми цивилизованными методами. Результаты очищения спецслужб от скверны проявились очень быстро. Достаточно сравнить мемуары жертв сталинской опричнины с воспоминаниями диссидентов 1970-х гг., которые имели дело с КГБ. Это земля и небо (здесь мы ведем речь не о политическом направлении деятельности КГБ, которое задавалось сверху, а о техническом исполнении). Не будет преувеличением сказать, что КГБ СССР был самой европейской, профессиональной и гуманной политической полицией если не во всем мире, то за всю историю России. И эта либерализация, парадоксальным образом, была завязана на позднесоветский миф о Дзержинском. Если пожилой человек, лучшие годы жизни которого были связаны с КГБ СССР, присвоил имя Дзержинского современной Академии спецслужб, то это не потому, что он восхищается Красным Террором, а потому, что по старой памяти связывает с этим именем свои представления о профессиональных цивилизованных спецслужбах. Для него Дзержинский – это символ позднесоветского «либерального чекизма», а не раннесоветских «красных палачей». Хотя, конечно, современных людей, которые забыли советские мифы и видят все в реальном историческом контексте, это не может не приводить в недоумение.